Раздвоение личности

Чтобы не свихнуться, человек должен уметь абстрагироваться, но это дается не каждому. Мне не дано. Если я каждый день читаю или узнаю из какой-нибудь телепередачи, что у меня роман, к примеру, с Гэри Олдмэном, и там подробно описываются наши ссоры и примирения, моя алкогольная или наркотическая зависимость как следствие несчастной любви, я невольно начинаю задумываться: а, может, у меня и впрямь роман с Гэри, раз все об этом знают? А я не знаю потому, что у меня раздвоение личности?

Музыка слова

Есть музыка слова. И нельзя сметь произносить слова со сцены, если ты не почувствовал, не отыскал внутреннюю музыку именно этого текста. В этом и есть творчество актёра. Здесь и рождается магия театра. Актёр должен угадать ритм и скрытый напев, который вёл автора в момент творения.

Хорошенькую девушку заметит каждый, как ты выражаешься, дурак

Хорошенькую девушку заметит каждый, как ты выражаешься, дурак.

Художник может посмотреть на хорошенькую девушку и увидеть, какой она станет к старости. Художник получше способен увидеть в старухе хорошенькую девушку, которой она была много лет назад. А великий художник может посмотреть на старуху, изобразить её в точности такой, какая она есть, — и заставить зрителя увидеть ту, прошлую, хорошенькую девушку.

Вопросы от Тома Уэйтса

Меня интересует не так много вещей. Знают ли пули, кому предназначены? Есть ли затычка на дне океана? Что жокеи говорят лошадям? Что думают газеты, когда идут на папье-маше? Что чувствует дерево, растущее у эстакады? Когда земной шар перевернётся и стряхнёт нас со своей спины? Когда мы увидим смешанные браки между людьми и роботами. Действительно ли бриллиант — это уголь, у которого хватило терпения?..

Без дураков

– Заметьте, любезный доктор, — сказал я, — что без дураков было бы на свете очень скучно… Посмотрите, вот нас двое умных людей; мы знаем заранее, что обо всём можно спорить до бесконечности, и потому не спорим; мы знаем почти все сокровенные мысли друг друга; одно слово — для нас целая история; видим зерно каждого нашего чувства сквозь тройную оболочку. Печальное нам смешно, смешное грустно, а вообще, по правде, мы ко всему довольно равнодушны, кроме самих себя. Итак, размена чувств и мыслей между нами не может быть: мы знаем один о другом всё, что хотим знать, и знать больше не хотим; остается одно средство: рассказывать новости. Скажите же мне какую-нибудь новость.

Приятные вкусовые ощущения

Молодость — как тарелка, полная сластей. Люди сентиментальные уверяют, что хотели бы вернуться в то простое, чистое состояние, в котором пребывали до того, как съели сласти. Но это не так. Они хотели бы снова испытать приятные вкусовые ощущения.

И не было конца его страданиям…

Игорь хотел попасть в эвакуацию куда-нибудь под Тарусу. Там бы он мог днями напролет есть спелую черешню на залитой солнцем веранде, пить кофий и читать Чехова. Но эвакуацию не объявляли, и это путало ему все карты. Мыча от безысходности, он выключал будильник, пил витамины и вновь шел на проклятую работу. И не было конца его страданиям.

Возможность

Художники, — сказал он, — это люди, которые говорят: «Я не могу исправить мою страну, мой штат или мой город, даже свою семью. Но, ей-богу, я могу сделать этот квадрат холста или вот этот кусок бумаги размером восемь с половиной на одиннадцать дюймов, или этот кусок глины, или двенадцать нотных линий точно такими, какими они должны быть!»

Ты будешь – все, ты будешь – всё

Из разговора Максимилиана Волошина и Марины Цветаевой

– Марина! Ты сама себе вредишь избытком. В тебе материал десяти поэтов и сплошь – замечательных!.. А ты не хочешь (вкрадчиво) все свои стихи о России, например, напечатать от лица какого-нибудь его, ну хоть Петухова?

Ты увидишь (разгораясь), как их через десять дней вся Москва и весь Петербург будут знать наизусть. Брюсов напишет статью. Яблоновский напишет статью. А я напишу предисловие. И ты никогда (подымает палец, глаза страшные), ни-ког-да не скажешь, что это ты, Марина (умоляюще), ты не понимаешь, как это будет чудесно! Тебя – Брюсов, например, – будет колоть стихами Петухова: “Вот, если бы г-жа Цветаева, вместо того чтобы воспевать собственные зелёные глаза, обратилась к родимым зелёным полям, как г. Петухов, которому тоже семнадцать лет…” Петухов станет твоим наваждением, Марина, тебя им замучат, Марина, и ты никогда – понимаешь? никогда! – уже не сможешь написать ничего о России под своим именем, о России будет писать только Петухов, – Марина!